Стенограмма онлайн-конференции с музыкантом
Здравствуйте, уважаемые читатели, слушатели и пользователи siapress.ru. сегодня у нас в гостях музыкант, педагог, заслуженный артист России, профессор Московской консерватории, основатель ансамбля ударных инструментов Марк Пекарский. Вести онлайн-конференцию буду я, Анна Рекке.
– Марк Ильич, здравствуйте!
– Здравствуйте!
Об участии в Международном молодежном фестивале «Зеленый шум»
– Скажите, как же вы попали в наш город на Международный молодежный фестиваль «Зеленый шум»?
– Случайно, как и все в жизни. 20 лет назад я случайно попал в жюри конкурса «Щелкунчик». Там я однажды познакомился с замечательной пианисткой, прелестным человеком и красивой женщиной Екатериной Мечетиной. Она в прошлом году пригласила нас на этот фестиваль, но мы были заняты гастролями. Я знал, что в этом году мы будем здесь и вот мы здесь.
– Вообще вы охотно принимаете участие в фестивалях?
– Да, конечно! Мы ездим не только на фестивали, но и на концерты по нашей необъятной стране. Нигде таких возможностей за границей нет, потому что выехал, например, в Голландии: «Ооо, это далеко – 3 часа на машине ехать». Вот и все. А здесь три часа на самолете. Я много ездил и езжу, но в Сургуте никогда не был. Считаю, что мне очень повезло, что я попал в ваш город, который очень молодой, судя по внешнему облику, который очень солнечный и очень красивый. Я здесь застал раннюю весну, которую я очень люблю. Я второй раз прохожу это состояние и мне очень приятно.
О фестивале «Музыкальные ландшафты»
– Я знаю, что у вас тоже есть свой фестиваль под названием «Музыкальные ландшафты».
– Дело в том, что у меня, как и у многих людей, бывают дни рождения. И у меня день рождения бывает обычно 26 декабря. Не 25. Не 27, а 26 декабря каждый год. Да, я люблю этот день отмечать концертом. С хронологией у меня плохо, но в этот день однажды (лет семь назад) был концерт в Рахманиновском зале в Московской консерватории. После концерта я угощаю публику рюмочкой водочки, бутербродом – это же праздник мой. Но в тот год там сменилось руководство и они не знали, с кем имеют дело. Поэтому там случился скандал по поводу того, что я собираюсь публику угостить. Говорят: «У нас не принято». Но что «у нас» принято, я лучше знаю, потому что больше их там преподаю. На следующий год я перенес свой день рождения в другое место и организовал там уже трехдневный фестиваль «Музыкального ландшафта», а потом четырехдневный. В этом году мы его не проводили, потому что мы потеряли репетиторий и нам просто негде было репетировать. Вот только поэтому. Сейчас у нас уже есть репетиторий в замечательном месте – в заводе «Алмазный мир». Это единственное место, где в нашей стране гранят алмазы. Так вот там директор – совершенно замечательный человек, меценат, он пустил нас туда жить и ни копейки с нас не берет. Относится он к нам, как к своим детям. Имя этого человека Сергей Улин. Вот так нам там сейчас живется. Кстати, приезжайте к нам в следующем году, 26 декабря. 27 не надо (улыбается).
Об эксклюзивных ударных инструментах
– Хорошо. А какие инструменты можно найти у вас в коллекции?
– Ну, ударные (смеется). Самые разные.
– А поточнее?
– Вы хотите, чтобы я прочел маленькую лекцию о классификации ударных? Пожалуйста! Ударные – это инструменты, которые звучат от прикосновения, от удара. (Ударяет по столу) Видите – это стол, он звучит. Это ударный инструмент. (Ударяет в другое место) А здесь он звучит в другом месте. А здесь можно сыграть целый концерт (Продолжает стучать). То есть, можно целый концерт дать за вашим столом, не отходя от микрофона. Ударять можно по разным предметам. Самый традиционный инструмент – это барабан. То есть, цилиндр из какого-то материала: из метала или из дерева, – и на него натянута кожа. При ударе эта кожа (перепонка, а еще говорят мембрана) и он начинает звучать. А если прицепить к нему какую-то пружинку снизу, то он начинает трещать. Военные барабаны именно так и звучат – с треском и блеском. Ударить можно по столу. Это, конечно, пластмасса, но можно приравнять к дереву и по дереву постучать. По металлу можно. Можно стучать по струнам – цимбалы, есть такой инструмент. Пожалуйста, это все ударные инструменты. Можно на камнях играть, они тоже звучат. У нас есть профессиональные инструменты типа марибмы, ксилофона – с замудренными, но уже известными для публики названиями. А есть инструменты с очень экзотическими инструментами. Один в переводе с китайского означает рыбью голову…
Много всяких названий, которые либо звукоподражательные, либо имеют какую-то свою историю. Часть этих инструментов мы привезли с собой. Но здесь, у вас в филармонии, есть хороший набор ударных, так что сегодня у нас с этим проблем не будет, как это бывало когда-то при советской власти, когда мы натягивали на тазы кожу.
– Знаю, что у вас в коллекции есть эксклюзивные инструменты – вы сами делаете и придумываете некоторые инструменты.
– Сам я не делаю. Я могу придумать. Например, взять бутылки, налить в них воду и настроить на определенную частоту. Это придумал не я, это придумано давно и называется бутылофон. И у меня был случай, когда я на бутылках из под французского шампанского исполнял Марсельезу. Это был издательский дом, куда входил журнал «Винная карта». Они как раз меня и пригласили.
У меня есть барабаны из Африки, на которые натянута зебровая кожа или еще чья-то кожа. Можно даже на костях играть. Кстати, самый первый найденный археологами ударный инструмент – так называемый остеофон. Это кости мамонта, которые древние люди, по-моему, из неолита использовали как ударный инструмент. Теперь он хранится в Черниговской области.
– А идея продумывания нового инструмента спонтанно возникает или нужно тщательно продумывать это все?
– Спонтанно. Дело в том, что когда-то у нас не было инструментов и даже если у тебя были деньги, то ты их все равно не мог купить в магазине. Они были только на Западе, а туда мы не ездили. В общем, это скучная история и про нее грустно говорить. Тогда я стал искать экзотические инструменты. Собственно, моя коллекция и появилась в результате этих поисков, потому что не на чем было играть. Я прошелся по гаражам, по помоечкам и так у меня появилась коллекция монгольских инструментов.
Однажды мне пришлось играть сочинение Джоржа Крама, американского композитора, который написал «Японские гонги». Что такое японские гонги? Никогда в жизни не видел. Я послушал диск, пошел в магазин и купил деревенские умывальники. Если у вас есть домик в деревне, то и умывальник такой есть. Это тот, где есть такой металлический или алюминиевый ковшик, в который наливается вода, а внутри такая пимпочка, которую ты поднимаешь, а вода льется и ты счастлив и доволен. Я сделал наоборот – подвесил ковш за эту пимпочку и стал в него ударять. Оказалось, что он звучит очень благозвучно и весьма похож на три японских гонга. Так что не от большого богатства я стал коллекционировать инструменты.
А тут вдруг в Московской филармонии я обнаружил подарки из Китая, полученные ансамблем танца Игоря Моисеева. Эти инструменты потом гнили в филармонии. И тут я познакомился с хранителем, подарил ему китайскую Книгу перемен, а он мне китайские инструменты. Я начинал свою барабанную деятельность в ансамбле песен и плясок Дома пионеров, потом в Дворце пионеров, потом в ансамбле имени Локтева, основателя этого ансамбля. Однажды, когда я уже учился в вузе, а туда ходил по старой памяти, хранитель сказал: «Слушай, а у меня тут есть какой-то барабан, который Фидель Кастро Гагарину подарил». Я пришел, и оказалось, что это бата – испанский инструмент, такой, как кувшин или как песочные часы. Я принес бутылку коньяка и получил этот барабан. Так что в моей коллекции теперь есть инструмент от Фиделя Кастро, который через Гагарина попал ко мне. Либо китайские студенты прислали мне инструмент яогу. Он был с трещиной. Его какой-то человек, побывавший на каком-то вечере танцев в каком-то клубе в Хабаровске или на Дальнем Востоке принес и подарил мне. Художники мои знакомые его восстановили. Вот такими случайным образом, если пройтись по помоечком, то можно много интересного найти.
– А какое количество у вас этих инструментов?
– Ой, я ждал этого вопроса. Извините, но это банальнейший вопрос. Я же музыкант, а не музейный работник. Они не пронумерованы. Я не могу называть точную цифру. Их просто много.
– Я тоже предполагала такой ответ. Скажите, почему вы играете старинную музыку, а не популярную, которая у многих на слуху?
– Я играю старинную музыку, но только в этом году, в связи с тем, что я сломал ногу и не могу долго стоять у инструментов. Сломал ногу я зимой и после этого стал интересоваться старинной музыкой. Я сажусь за стол, как это было принято раньше и играю на них. Раньше я профессионально играл старинную музыку в ансамбле «Мадригал», который основал наш прекрасный соотечественник Андрей Волконский. Ему я посвятил книгу. У меня есть книга «Назад к Волконскому вперед». Это тоже было случайно: когда я поступил в оркестр, то вдруг оказалось, что Волконскому нужен ударник. И другой великий человек, композитор Эдисон Денисов порекомендовал меня Волконскому. Я поехал с ними в поездку и влюбился в старинную музыку. Стал читать какие-то книжки о том, как тогда играли. С тех пор я люблю старинную музыку. Но долго ею не занимался профессионально, потом что я больше занимался своим ансамблем ударных инструментов. Это не мешало мне любить джаз. Попсу я никогда не любил и сейчас не особо жалую, а вот джаз любил всегда. Мои ученики, когда я только начал преподавать, очень интересовались рок-музыкой и я, благодаря им, тоже начал интересоваться такой музыкой. У меня даже какие-то пристрастия образовались, предпочтения. Я люблю арт-рок, но какой-то метал или поп-рок я не очень люблю, то есть панк-рок. Но это мои предпочтения и не значит, что это нельзя любить.
Об ансамбле ударных инструментов Марка Пекарского
– За время своего существования ансамбль часто менял состав?
– Очень часто меняется, потому что я припадаю и это метод моего преподавания. Просто если человек научился ударять в большой барабан, то он должен идти на сцену и применять свои знания, а не ждать, пока он получит диплом и пойдет в оркестр, пока он будет учиться играть в коллективе. Солистов мало, потому что сольная работа очень тяжелая, нужно иметь большой талант. Не у всех он есть. У большинства есть средние музыкальные способности, что есть хорошо. Но солисты – это из ряда вон выходящие люди. Но солистов много и не требуется. А вот в коллективе нужно уметь играть, поэтому ко мне студенты приходят прям с первого курса среднего учебного заведения или вуза, где я сейчас преподаю. Они играют, и публика не замечает, что они только начинающие. В сегодняшнем концерте, правда, не будет начинающих. Будут первокурсники, но это высшие учебные заведения, это первокурсники консерватории.
– А чем сейчас занимаются солисты, которые ранее играли в ансамбле?
– Солисты занимаются либо сольной деятельность, либо сольной деятельностью и преподаванием, потому что сольная деятельность не кормит, а люди должны зарабатывать деньги. Солисты не имеют широкого применения. Но сольная партия для ударных – эта элитная музыка. Я видел в Интернете много всякого барабания, иногда очень ловкого и интересного, но это все либо поп-музыка, либо парадная музыка. А солисты, которые играют современную музыку, они должны еще чем-то заниматься. Кто-то уезжает за границу: там начинает преподавать и немножечко поигрывать. Некоторые поступают в оркестры. У меня много учеников играют в лучших оркестрах Москвы. Есть те, кто закончил учиться у меня и уезжают за границу к другим, более крупным педагогам. И это очень приятно. Вообще, человек не должен всю жизнь учиться у одного педагога, он должен воспринимать разные опыты. Другое дело, что человек должен быть очень разборчив и понимать, что сахар и перец не всего соединяются в одном блюде. Потому здесь и нужен выбор.
- Вашему ансамблю по подсчетам около 38 лет…
– Не около, а так и есть. Вот считайте, 26 декабря… 76, нет, не 38. Считайте, 26 декабря 76 года состоялся их первый концерт. То есть, на сегодняшний день 37 лет и 4 месяца.
– За все это время, какое было самое благоприятное время для творчества?
– Все времена были благоприятные. Но был разгар перестройки, когда вся Европа обратилась в нашу сторону. Впервые я выехал за пределы страны в 1986 году в тогда еще Западный Берлин. Тогда еще лет десять, как ансамбль существовал, меня наконец-то выпустили за границу. Меня не выпускали раньше и не спрашивайте почему – я этого не знаю. Ансамбль тогда уже лет десять как существовал, но мне сказали в Госконцерте, что его нет в базе в компьютере. Я нанял музыкантов из оперного оркестра радио и телевидения, это был оркестр Геннадия Рождественского. Я с ними собрался, сделал концерт и после их концерта поехал туда и дал концерт там. С тех пор у меня появилось, что называется, европейское имя. Меня узнавали в метро… В общем, мы имели успех. Это было, очевидно, самое лучшее время для карьеры. А вообще, я считаю лучшим временем каждый день, прожитый с ансамблем, потому что имя у нас есть, карьера есть, а непосредственная деятельность должна продолжаться каждый день. Мы должны осваивать новый репертуар, знакомиться с новыми течениями, мы должны еще много-много чего делать. Это очень интересно и это каждодневная работа. Но, тем не менее, я вожу своих ребят заграницу. Мы были на мастер-классе в Швейцарии, где я преподавал, а ансамбль давал концерты и учился у зарубежных педагогов.
Об участии в балете «Антигона»
– Насколько был полезен для ансамбля опыт в балете «Антигона»?
– Это было неплохо для меня, как для дирижера. Потом я уже летал в Красноярск, где этот балет был поставлен и дирижировал там. Осенью в Софии я ставил этот балет как музыкальный руководитель, в общем-то, как автор балета. А для ансамбля это было очень полезно, потому что это работа сценическая, а не только в оркестровой яме. Это уже артистическая работа, которых у ансамбля было много. Я очень люблю театр. В детстве вообще мечтал быть актером и не думал, что стану музыкантом. Но однажды, мой брат военный музыкант отвел меня к педагогу. Он сказал, что я буду играть на ударных. Вот с тех пор я и барабаню.
Я очень люблю театр, и мне кажется, что каждое выступление ансамбля – это в какой-то мере театр. Вот вчера был концерт Екатерины Мечетиной. Это ведь тоже был театр. На сцене задник, зеленый цвет – «Зеленый шум». Поместье какое-то, в классическом каком-то стиле. Все подсвечено. Черный рояль стоит. Выходит красивая Катя Мечетина. Она в красивом платье, что-то говорит красивым голосом, потом садится, двигает стульчик, поправляет его, кладет руки на клавиатуру и играет. Это тоже театр. А что такое театр в применении к музыке? Есть такое понятие, как музыкальный или инструментальный театр. Это театр, где действующие представители не только актеры, но и музыкальные инструменты. Они персонажи театра. Они разговаривают с человеком, вторят или не вторят ему.
О сотрудничестве с музыкальными коллективами
– Как часто вы сотрудничаете с другими коллективами, именно музыкальными?
– У нас нет никаких ограничений. Весь прошлый и позапрошлый сезон мы сотрудничали с двумя московскими хорами. Это государственный академический камерный хор под управлением Владимира Минина и Юрловская капелла, довольно известная. Да и потом, мы играем с оркестрами. Я играю с оркестром, как солист. 26 июня у меня концерт в Самаре. Буду играть концерт великого российского композитора Софии Губайдуллиной, который был написан для меня.
Мы играем с самыми разными солистами. У нас 30 июня будет закрытие сезона Московской консерватории. Нашего сезона, а не консерваторского. Там будут совершенно разные инструменталисты. Все это безумно интересно, да и для нас нет ничего запрещенного. То есть, все можно, что не запрещено. Мною запрещено ломать инструменты, поджигать зал и так далее.
О музыкальной культуре Африки и Индии
– А какая страна вас поразила национальной музыкальной культурой?
– Ну, какая? Все страны, где есть культура ударных, все интересны. В первую очередь, конечно, Африка, потому что там в каждой деревне свой набор барабанов, но там и особое отношение к ритмической музыке. Самая сложна этническая музыка, я бы даже сказал классическая, это индийская. Просто в Индии этническая и классическая индийская музыка – это разные вещи. Инструменты, которые используют в классической индийской музыке, они не всегда соответствуют тем, что используют в индийской деревне. Я играл с замечательным скрипачом, представителем южной индийской культуры Лакшминараянаом Субраманиамом, который экспериментировал в области синтеза различных искусств. Он сам играл на скрипке, музыкант играл на двойном индийском барабане. У него были джазовые исполнители, которых он привез из Америки и я там играл, как представитель не знаю чего. Что-то я там делал и потом даже диск был выпущен. И на этом же концерте у него играли этнические музыканты, которые играли и с ним и без него. Я видел, что это разные инструменты, разная техника, но культура одна, конечно.
Так что если я скажу Индия, то сразу же вспоминаю про индонезийский оркестр гамелан, где огромное количество ударных инструментов. Струны, скрипочка, дудка какая-то местная, наборы гонгов, ксилофонов – чего только там нет. Это тоже безумно интересно. Даже австралийские аборигены имеют какие-то ритмичные палочки. У меня тоже такие есть. Поэтому вся музыка, где используются ударные инструменты, нам интересна. Но и не только. Если я буду говорить только как ударник, то мне будет даже как-то неудобно. Я люблю всякую музыку. В своей жизни два года играл в симфоническом оркестре. Для меня симфонический оркестр – это романтическая музыка, потому что свет симфонического оркестра – это конец XIX века, начиная от Бетховена и кончая поздними романтиками. Ну, я ее недолго играл, потому что не люблю играть в симфоническом оркестре. Это не значит, что я не люблю симфонических оркестров или романтическую музыку. Нет. Я восполнял этот недостаток, слушая многое в записи.
О популярной российской музыке
– А вы слушаете популярную российскую музыку?
– Нет, я стараюсь этого не делать. Однажды я попал в больницу и со мной рядом лежал человек – шофер из МЧС. Очень милый и добрый парень. Он очень сильно хотел порадовать меня музыкой и включил российскую попсу. Вы знаете, мне даже у вас в студии будет неловко этот текст воспроизвести, хотя я его отлично запомнил. Да и я человек свободных нравов и когда дома разговариваю, то говорю на чистом русском языке и поэтому детей надо спрашивать, не сказал ли я чего лишнего. Дети мне говорят: «Ничего нового». Но даже я не могу воспроизвести то, что я там слышал в таком количестве. Но этот шафер из МЧС оказался очень деликатным человеком, хотя я ни слова не сказал, что мне это, мягко говоря, не нравится, но он все понял и больше не заставлял меня слушать эту попсу, где одинаковая музыка, одинаковые слова в лучшем случае ни о чем, а в худшем о чем-то, о чем не принято говорить в приличном обществе вслух.
– Как вы думаете, что еще случится с этой попсой? Будет ли еще какое-то развитие или это все, хуже некуда?
– Нет, хуже некуда – это тоже развитие. Загнивание – это тоже развитие. А что будет дальше с попсой – откуда мне знать? Она существовала всегда, только уровень у нее был разный. Вот Вивальди – это ведь тоже попса добаховского времени. Это был XVII век. Он писал популярную музыку того времени. Очень много попсы у Моцарта. В опере «Дон Жуан», где он обедает со своим слугой, на улице звучит его музыка, которую играет уличный музыкант. Уличные музыканты играют попсу, так что попса существует давно и будет существовать всегда. Все будет зависеть только от потребностей. Какой уровень people (если говорить попса, то и peoplе), что они хотят услышать: «Муси-пуси» или Моцарта? Это разная музыка. Джаз я не считаю попсой, не весь рок я считаю попсой, а эти песенки, которые тебя мучают в машине, это мне утомительно. Ничего не имею против, потому что каждый имеет право на свою пищу, в том числе и на духовную. Но иногда не самое лучшее складывается впечатление о духовном вкусе общества.
О применении аранжировок в исполнении
– Для вас приемлемы в исполнении аранжировки?
– Конечно. Раньше я был таким пуританином от музыки: «Нет аранжировки – нет, нет, нет. Только натуральная музыка». Сейчас я сам с удовольствием балуюсь этим. Я беру с удовольствием, к примеру, Штрауса или Шуберта и перекладываю это для ансамбля ударных инструментов. Кроме того существовал когда-то такой вокальный ансамбль «Swingle Singers», который под легкий аккомпанемент исполнял и Моцарта, и Баха. Многие говорили: «Ой, как это ужасно. Ой, да как так можно». А я считаю, что все, что талантливо, оно имеет право на жизнь. Можно воспользоваться материалом Баха, как материалом и сделать что-то новое на его основе. Ведь Бах занимался аранжировками Вивальди. Пожалуйста, у него есть переложения, так называемая транскрипция. Поймите, все имеет право на существование, но мерило тут одно – талант. У меня в этом нет никаких ограничений. То, что я вам говорил о современной российской попсе – это всего лишь вопрос вкуса, вопрос меры и вопрос качества для меня. А имеет ли оно право на существование? Конечно, имеет! Шофер, который едет, он не будет слушать Пахельбеля на органе. Он будет слушать то, что помогает ему везти машину. Если я в ресторан прихожу, естественно, что мне не нужен первый концерт Рахманинова. Другое дело, что мне не нужны дикие крики, которые иногда там слышны со сцены, и та пошлятина. А что-то, что помогло бы мне переваривать пищу, так сказать прикладная музыка. Она имеет право на существование. Все возможно, а речь идет только о талантливости.
– А музыкант сам может определить, талантлив он или нет? Или это только оценка со стороны?
– Наверное, может. Интересный вопрос. Я никогда об этом не задумывался. Но у меня есть ответ. Если музыкант получает удовольствие от того, что он делает, то значит, что он талантлив. Степень таланта – это уже другой вопрос. Музыкант не может определить степень своего таланта, но есть понятие графомания, как у писателей, когда человек получает удовольствие от того, что он пишет. Либо как у Гоголя в «Мертвых душах»: «К, л, е, ж, з, к, й, а, с, с, о, с, с о, р – читал Петрушка». Он получал удовольствие, только смысла не видели ни он, ни окружающие. Конечно, здесь есть ограничение – удовольствие это не абсолютное мерило, но все же, какое-то. Мы же субъекты. Значит все субъективно. А объективен только Господь Бог.
О музыкальных конкурсах
– Кстати, какое у вас отношение к музыкальным конкурсам? Там ведь жюри тоже субъективное получается.
– Безусловно. Я участвую в детском конкурсе «Щелкунчик» и много лет уже говорю, что я не люблю конкурсы. Тем более я против детских конкурсов, потому что у человека может развиться звездная болезнь. В отличие, кстати, от Кати Мечетиной. Мы с ней участвовали в одной передаче на телевидении, и она-то как раз считает, что это нужно. Но каждый имеет право на свое мнение. И мне кажется, что для детей это больше порочно и опасно. У ребенка может возникнуть звездная болезнь, и он начинает думать о себе, как один мальчик скрипач, которого Святослав Белза на открытии конкурса спросил:
– Конкурс «Щелкунчик» тебе дал что-нибудь?
– Да, конечно. Я получил там первое место.
– А чем-то он отличается от других конкурсов?
– Да, конечно. Я там получил первое место.
Этот человек ранен уже на всю жизнь. А вдруг он поедет на настоящий, взрослый конкурс и ничего там не получит? Тут может быть травма. Либо маленький человечек на детском конкурсе тоже ничего не получит?
Поскольку я в жюри конкурса, то вижу, как иногда дети переживают свою неудачу. Но во взрослых конкурсах я тоже участвую. Мне предстоит в Голландии осенью сидение в хорошем барабанном конкурсе. Конечно, это лотерея. Конечно, это борьба вкусов и педагогов иногда. Если кто-то из моих студентов поедет на этот конкурс, то передо мной вопрос: «Ехать ли мне в таком случае?» Потому что мне очень хочется быть объективным, а с другой стороны мне, конечно же, хочется, чтобы мой ученик получил какое-то место. Я помню, на конкурсе в Чехии мой ученик играл. Очень талантливый ученик, просто очень, но он был очень упрямым и самонадеянным. Он со мной не прошел одну пьесу. Он играл ее в два раза медленнее, и я думал, что меня хватит инсульт или не знаю, что там бывает в этих ситуациях. Так вот он с трудом получил пропуск в третий тур. То, что он талантлив, скрыть было невозможно и хорошо, что жюри было доброжелательным. Я ни слова не сказал, но мне внутри было очень дурно. Очень трудно, когда играют твои ученики. Я на детский конкурс, слава Богу, не выставляюсь. Но и это непросто, потому что это человек, которого я просто могу не разгадать и не угадать.
Сегодня в гостинице видел мальчика-флейтиста, который в прошлом году, по-моему, ничего не получил. Играл он замечательно. А на прошедшем конкурсе 2013 года я сказал вещь не очень приятную для флейтистов. Я сказал, что я не люблю флейту. Причем сказал это в прямой эфир, потому что у нас конкурс открытый. Я сказал, что я ее не люблю, что она свистит, но этот человечек (я забыл его имя), он играет так, что я забыл, что не люблю флейту, потому что он играл для меня, как для музыканта. И он, по-моему, даже получил там первое место. В любом случае, такое неугадывание очень неприятно. Играл в этом же детском конкурсе мальчик из Москвы, какой-то очень застенчивый. Не смотря на то, что многие москвичи и петербуржцы, хотя я сам москвич, считают себя пупами Земли. Он был очень застенчивый, но играл так хорошо, что я был единственный, кто его защитил. Я сказал, что он, конечно, не очень артистичный – это такая ложка дегтя в бочке меда, но я никак не ожидал, что другие его «зарежут». Мальчик не попал на другой тур. Мне было очень стыдно.
– Исполнитель должен быть темпераментным?
– Конечно, он же не машина, да и темперамент разным бывает. Бывает открытый темперамент, бывает просто огонь, а бывает окультуренный огонь, как в батареях центрального отопления – она очень горячая, но огонь-то не виден. Конечно. Что такое темперамент? Это индивидуальность. Я такой, какой я есть. У меня был мальчик, тоже «Щелкунчик», кстати, из Латвии, и я не дал ему первое место. Он был манерен, но чего-то ему не хватало. И его спросили на следующем конкурсе, когда он уже у меня учился: «А почему, вы же знаете, что Пекарский не дал вам первого места». Он говорит: «Ну, раз Пекарский нашел во мне недостатки, я приехал к нему – пусть их и исправляет». Очень точно ответил человечек. Вот он не очень темпераментен, как мне казалось. Я его как-то спросил: «Вот ты живешь сейчас в общежитии центральной музыкальной школы. Скажи, ты скучаешь по папе и по маме? Ты иногда плачешь под одеялом ночью?» Он посмотрел на меня с удивлением и сказал: «Нет, никогда!» И тут мне стало странно. Это не говорит, что у него нет темперамента, просто он у него какой-то своеобразный.
О книге «Жизнь и любовь барабанного организма»
– В одном из ваших интервью я прочитала, что вы в третий раз перерабатывали свою книгу…
– Уже в четвертый.
– «Жизнь и любовь барабанного организма» она называется. Я так понимаю, что сейчас она еще не завершена?
– Она завершена и издана. И я ее буду продавать на концерте и даже не по себестоимости, потому что я ее издал на свои деньги. Но я немного их привез, потому что не знаю, сколько народу захочет…
– А какой тираж?
– Пока что 100 экземпляров. Сколько у меня было денег, столько я и потратил. Первый тираж, он дорогой, а второй дешевле будет.
– А что в этой книге читатель может для себя открыть?
– Да все, что угодно и для профессионалов, и для непрофессионалов. Там еще есть рассказ, что я уповаю на такой архетип как хозяйка, которая помешивает в своей кастрюльки что-то, как в коммунальной квартире моего детства. Была там такая дама по имени Вера Васильевна, несостоявшаяся характерная актриса. Болезнь горла у нее была. Она стояла и напевала старинный романс, помешивая одной рукой, а другой, обслюнявив пальчики, перебирает страничку моей книги. Что она там найдет? Я не знаю, но все, что угодно. Профессионал найдет там какие-то мои профессиональные взгляды, хотя их там немного. История инструментов там изложена, как мне кажется, очень интересно и доступно. Это не книга для наукообразных профессионалов, которым важно все по классификации, чтобы ударные делились на три группы… Этого он там не найдет. Наукообразных разговоров там нет. Как мой один ученик сказал, который эту книгу читает сейчас (она вышла всего два месяца назад): «Такое впечатление, что вы книгу писали для себя». Правильно. Я ее написал, потому что мне было любопытно это сделать.
О концерте в Сургуте
– Немного про ваш сегодняшний концерт спрошу. Какие сегодня инструменты прозвучат?
– Это будет все те инструменты, о которых я говорил в самом начале. Если по названиям, то это большой барабан, малый барабан, всякие другие барабаны, гонги. Если это музыкальные инструменты, которые имеют определенную высоту звука, то это ксилофон, маримба, колокольчики и трещотки всяческие. Первое отделение я условно назвал «Классика жанра». Это будет уже классика нашего жанра. Композитор Мартынов когда-то написал в начале 70-х годов произведение, которое называется «Распорядок дня». И это уже классика нашего ансамбля. А во втором отделении прозвучат мои транскрипции. Там будут народные мелодии, которые я когда-то переложил для ансамбля ударных инструментов. Будет одно произведение Софии Губайдуллиной когда-то для меня написанное. Мы постарались сделать программу доступную, а не для элитарного зрителя, для не совсем подготовленного зрителя ко встрече с современной, продуманной ударной музыкой. Такого сегодня не будет. Мы можем играть для разной публики, но больше мы хотим быть полезными.
– А если вас пригласят участвовать уже на третий «Зеленый шум», вы согласитесь?
– Конечно!
– Я смотрю, что время нашей онлайн-конференции подходит к концу. Хочу пригласить всех зрителей сегодня на концерт ансамбля ударных инструментов Марка Пекарского в филармонию. Он состоится в 19 часов. Мы желаем вам удачи. Спасибо, что пришли к нам.
Здравствуйте, уважаемые читатели, слушатели и пользователи siapress.ru. сегодня у нас в гостях музыкант, педагог, заслуженный артист России, профессор Московской консерватории, основатель ансамбля ударных инструментов Марк Пекарский. Вести онлайн-конференцию буду я, Анна Рекке.
– Марк Ильич, здравствуйте!
– Здравствуйте!
Об участии в Международном молодежном фестивале «Зеленый шум»
– Скажите, как же вы попали в наш город на Международный молодежный фестиваль «Зеленый шум»?
– Случайно, как и все в жизни. 20 лет назад я случайно попал в жюри конкурса «Щелкунчик». Там я однажды познакомился с замечательной пианисткой, прелестным человеком и красивой женщиной Екатериной Мечетиной. Она в прошлом году пригласила нас на этот фестиваль, но мы были заняты гастролями. Я знал, что в этом году мы будем здесь и вот мы здесь.
– Вообще вы охотно принимаете участие в фестивалях?
– Да, конечно! Мы ездим не только на фестивали, но и на концерты по нашей необъятной стране. Нигде таких возможностей за границей нет, потому что выехал, например, в Голландии: «Ооо, это далеко – 3 часа на машине ехать». Вот и все. А здесь три часа на самолете. Я много ездил и езжу, но в Сургуте никогда не был. Считаю, что мне очень повезло, что я попал в ваш город, который очень молодой, судя по внешнему облику, который очень солнечный и очень красивый. Я здесь застал раннюю весну, которую я очень люблю. Я второй раз прохожу это состояние и мне очень приятно.
О фестивале «Музыкальные ландшафты»
– Я знаю, что у вас тоже есть свой фестиваль под названием «Музыкальные ландшафты».
– Дело в том, что у меня, как и у многих людей, бывают дни рождения. И у меня день рождения бывает обычно 26 декабря. Не 25. Не 27, а 26 декабря каждый год. Да, я люблю этот день отмечать концертом. С хронологией у меня плохо, но в этот день однажды (лет семь назад) был концерт в Рахманиновском зале в Московской консерватории. После концерта я угощаю публику рюмочкой водочки, бутербродом – это же праздник мой. Но в тот год там сменилось руководство и они не знали, с кем имеют дело. Поэтому там случился скандал по поводу того, что я собираюсь публику угостить. Говорят: «У нас не принято». Но что «у нас» принято, я лучше знаю, потому что больше их там преподаю. На следующий год я перенес свой день рождения в другое место и организовал там уже трехдневный фестиваль «Музыкального ландшафта», а потом четырехдневный. В этом году мы его не проводили, потому что мы потеряли репетиторий и нам просто негде было репетировать. Вот только поэтому. Сейчас у нас уже есть репетиторий в замечательном месте – в заводе «Алмазный мир». Это единственное место, где в нашей стране гранят алмазы. Так вот там директор – совершенно замечательный человек, меценат, он пустил нас туда жить и ни копейки с нас не берет. Относится он к нам, как к своим детям. Имя этого человека Сергей Улин. Вот так нам там сейчас живется. Кстати, приезжайте к нам в следующем году, 26 декабря. 27 не надо (улыбается).
Об эксклюзивных ударных инструментах
– Хорошо. А какие инструменты можно найти у вас в коллекции?
– Ну, ударные (смеется). Самые разные.
– А поточнее?
– Вы хотите, чтобы я прочел маленькую лекцию о классификации ударных? Пожалуйста! Ударные – это инструменты, которые звучат от прикосновения, от удара. (Ударяет по столу) Видите – это стол, он звучит. Это ударный инструмент. (Ударяет в другое место) А здесь он звучит в другом месте. А здесь можно сыграть целый концерт (Продолжает стучать). То есть, можно целый концерт дать за вашим столом, не отходя от микрофона. Ударять можно по разным предметам. Самый традиционный инструмент – это барабан. То есть, цилиндр из какого-то материала: из метала или из дерева, – и на него натянута кожа. При ударе эта кожа (перепонка, а еще говорят мембрана) и он начинает звучать. А если прицепить к нему какую-то пружинку снизу, то он начинает трещать. Военные барабаны именно так и звучат – с треском и блеском. Ударить можно по столу. Это, конечно, пластмасса, но можно приравнять к дереву и по дереву постучать. По металлу можно. Можно стучать по струнам – цимбалы, есть такой инструмент. Пожалуйста, это все ударные инструменты. Можно на камнях играть, они тоже звучат. У нас есть профессиональные инструменты типа марибмы, ксилофона – с замудренными, но уже известными для публики названиями. А есть инструменты с очень экзотическими инструментами. Один в переводе с китайского означает рыбью голову…
Много всяких названий, которые либо звукоподражательные, либо имеют какую-то свою историю. Часть этих инструментов мы привезли с собой. Но здесь, у вас в филармонии, есть хороший набор ударных, так что сегодня у нас с этим проблем не будет, как это бывало когда-то при советской власти, когда мы натягивали на тазы кожу.
– Знаю, что у вас в коллекции есть эксклюзивные инструменты – вы сами делаете и придумываете некоторые инструменты.
– Сам я не делаю. Я могу придумать. Например, взять бутылки, налить в них воду и настроить на определенную частоту. Это придумал не я, это придумано давно и называется бутылофон. И у меня был случай, когда я на бутылках из под французского шампанского исполнял Марсельезу. Это был издательский дом, куда входил журнал «Винная карта». Они как раз меня и пригласили.
У меня есть барабаны из Африки, на которые натянута зебровая кожа или еще чья-то кожа. Можно даже на костях играть. Кстати, самый первый найденный археологами ударный инструмент – так называемый остеофон. Это кости мамонта, которые древние люди, по-моему, из неолита использовали как ударный инструмент. Теперь он хранится в Черниговской области.
– А идея продумывания нового инструмента спонтанно возникает или нужно тщательно продумывать это все?
– Спонтанно. Дело в том, что когда-то у нас не было инструментов и даже если у тебя были деньги, то ты их все равно не мог купить в магазине. Они были только на Западе, а туда мы не ездили. В общем, это скучная история и про нее грустно говорить. Тогда я стал искать экзотические инструменты. Собственно, моя коллекция и появилась в результате этих поисков, потому что не на чем было играть. Я прошелся по гаражам, по помоечкам и так у меня появилась коллекция монгольских инструментов.
Однажды мне пришлось играть сочинение Джоржа Крама, американского композитора, который написал «Японские гонги». Что такое японские гонги? Никогда в жизни не видел. Я послушал диск, пошел в магазин и купил деревенские умывальники. Если у вас есть домик в деревне, то и умывальник такой есть. Это тот, где есть такой металлический или алюминиевый ковшик, в который наливается вода, а внутри такая пимпочка, которую ты поднимаешь, а вода льется и ты счастлив и доволен. Я сделал наоборот – подвесил ковш за эту пимпочку и стал в него ударять. Оказалось, что он звучит очень благозвучно и весьма похож на три японских гонга. Так что не от большого богатства я стал коллекционировать инструменты.
А тут вдруг в Московской филармонии я обнаружил подарки из Китая, полученные ансамблем танца Игоря Моисеева. Эти инструменты потом гнили в филармонии. И тут я познакомился с хранителем, подарил ему китайскую Книгу перемен, а он мне китайские инструменты. Я начинал свою барабанную деятельность в ансамбле песен и плясок Дома пионеров, потом в Дворце пионеров, потом в ансамбле имени Локтева, основателя этого ансамбля. Однажды, когда я уже учился в вузе, а туда ходил по старой памяти, хранитель сказал: «Слушай, а у меня тут есть какой-то барабан, который Фидель Кастро Гагарину подарил». Я пришел, и оказалось, что это бата – испанский инструмент, такой, как кувшин или как песочные часы. Я принес бутылку коньяка и получил этот барабан. Так что в моей коллекции теперь есть инструмент от Фиделя Кастро, который через Гагарина попал ко мне. Либо китайские студенты прислали мне инструмент яогу. Он был с трещиной. Его какой-то человек, побывавший на каком-то вечере танцев в каком-то клубе в Хабаровске или на Дальнем Востоке принес и подарил мне. Художники мои знакомые его восстановили. Вот такими случайным образом, если пройтись по помоечком, то можно много интересного найти.
– А какое количество у вас этих инструментов?
– Ой, я ждал этого вопроса. Извините, но это банальнейший вопрос. Я же музыкант, а не музейный работник. Они не пронумерованы. Я не могу называть точную цифру. Их просто много.
– Я тоже предполагала такой ответ. Скажите, почему вы играете старинную музыку, а не популярную, которая у многих на слуху?
– Я играю старинную музыку, но только в этом году, в связи с тем, что я сломал ногу и не могу долго стоять у инструментов. Сломал ногу я зимой и после этого стал интересоваться старинной музыкой. Я сажусь за стол, как это было принято раньше и играю на них. Раньше я профессионально играл старинную музыку в ансамбле «Мадригал», который основал наш прекрасный соотечественник Андрей Волконский. Ему я посвятил книгу. У меня есть книга «Назад к Волконскому вперед». Это тоже было случайно: когда я поступил в оркестр, то вдруг оказалось, что Волконскому нужен ударник. И другой великий человек, композитор Эдисон Денисов порекомендовал меня Волконскому. Я поехал с ними в поездку и влюбился в старинную музыку. Стал читать какие-то книжки о том, как тогда играли. С тех пор я люблю старинную музыку. Но долго ею не занимался профессионально, потом что я больше занимался своим ансамблем ударных инструментов. Это не мешало мне любить джаз. Попсу я никогда не любил и сейчас не особо жалую, а вот джаз любил всегда. Мои ученики, когда я только начал преподавать, очень интересовались рок-музыкой и я, благодаря им, тоже начал интересоваться такой музыкой. У меня даже какие-то пристрастия образовались, предпочтения. Я люблю арт-рок, но какой-то метал или поп-рок я не очень люблю, то есть панк-рок. Но это мои предпочтения и не значит, что это нельзя любить.
Об ансамбле ударных инструментов Марка Пекарского
– За время своего существования ансамбль часто менял состав?
– Очень часто меняется, потому что я припадаю и это метод моего преподавания. Просто если человек научился ударять в большой барабан, то он должен идти на сцену и применять свои знания, а не ждать, пока он получит диплом и пойдет в оркестр, пока он будет учиться играть в коллективе. Солистов мало, потому что сольная работа очень тяжелая, нужно иметь большой талант. Не у всех он есть. У большинства есть средние музыкальные способности, что есть хорошо. Но солисты – это из ряда вон выходящие люди. Но солистов много и не требуется. А вот в коллективе нужно уметь играть, поэтому ко мне студенты приходят прям с первого курса среднего учебного заведения или вуза, где я сейчас преподаю. Они играют, и публика не замечает, что они только начинающие. В сегодняшнем концерте, правда, не будет начинающих. Будут первокурсники, но это высшие учебные заведения, это первокурсники консерватории.
– А чем сейчас занимаются солисты, которые ранее играли в ансамбле?
– Солисты занимаются либо сольной деятельность, либо сольной деятельностью и преподаванием, потому что сольная деятельность не кормит, а люди должны зарабатывать деньги. Солисты не имеют широкого применения. Но сольная партия для ударных – эта элитная музыка. Я видел в Интернете много всякого барабания, иногда очень ловкого и интересного, но это все либо поп-музыка, либо парадная музыка. А солисты, которые играют современную музыку, они должны еще чем-то заниматься. Кто-то уезжает за границу: там начинает преподавать и немножечко поигрывать. Некоторые поступают в оркестры. У меня много учеников играют в лучших оркестрах Москвы. Есть те, кто закончил учиться у меня и уезжают за границу к другим, более крупным педагогам. И это очень приятно. Вообще, человек не должен всю жизнь учиться у одного педагога, он должен воспринимать разные опыты. Другое дело, что человек должен быть очень разборчив и понимать, что сахар и перец не всего соединяются в одном блюде. Потому здесь и нужен выбор.
- Вашему ансамблю по подсчетам около 38 лет…
– Не около, а так и есть. Вот считайте, 26 декабря… 76, нет, не 38. Считайте, 26 декабря 76 года состоялся их первый концерт. То есть, на сегодняшний день 37 лет и 4 месяца.
– За все это время, какое было самое благоприятное время для творчества?
– Все времена были благоприятные. Но был разгар перестройки, когда вся Европа обратилась в нашу сторону. Впервые я выехал за пределы страны в 1986 году в тогда еще Западный Берлин. Тогда еще лет десять, как ансамбль существовал, меня наконец-то выпустили за границу. Меня не выпускали раньше и не спрашивайте почему – я этого не знаю. Ансамбль тогда уже лет десять как существовал, но мне сказали в Госконцерте, что его нет в базе в компьютере. Я нанял музыкантов из оперного оркестра радио и телевидения, это был оркестр Геннадия Рождественского. Я с ними собрался, сделал концерт и после их концерта поехал туда и дал концерт там. С тех пор у меня появилось, что называется, европейское имя. Меня узнавали в метро… В общем, мы имели успех. Это было, очевидно, самое лучшее время для карьеры. А вообще, я считаю лучшим временем каждый день, прожитый с ансамблем, потому что имя у нас есть, карьера есть, а непосредственная деятельность должна продолжаться каждый день. Мы должны осваивать новый репертуар, знакомиться с новыми течениями, мы должны еще много-много чего делать. Это очень интересно и это каждодневная работа. Но, тем не менее, я вожу своих ребят заграницу. Мы были на мастер-классе в Швейцарии, где я преподавал, а ансамбль давал концерты и учился у зарубежных педагогов.
Об участии в балете «Антигона»
– Насколько был полезен для ансамбля опыт в балете «Антигона»?
– Это было неплохо для меня, как для дирижера. Потом я уже летал в Красноярск, где этот балет был поставлен и дирижировал там. Осенью в Софии я ставил этот балет как музыкальный руководитель, в общем-то, как автор балета. А для ансамбля это было очень полезно, потому что это работа сценическая, а не только в оркестровой яме. Это уже артистическая работа, которых у ансамбля было много. Я очень люблю театр. В детстве вообще мечтал быть актером и не думал, что стану музыкантом. Но однажды, мой брат военный музыкант отвел меня к педагогу. Он сказал, что я буду играть на ударных. Вот с тех пор я и барабаню.
Я очень люблю театр, и мне кажется, что каждое выступление ансамбля – это в какой-то мере театр. Вот вчера был концерт Екатерины Мечетиной. Это ведь тоже был театр. На сцене задник, зеленый цвет – «Зеленый шум». Поместье какое-то, в классическом каком-то стиле. Все подсвечено. Черный рояль стоит. Выходит красивая Катя Мечетина. Она в красивом платье, что-то говорит красивым голосом, потом садится, двигает стульчик, поправляет его, кладет руки на клавиатуру и играет. Это тоже театр. А что такое театр в применении к музыке? Есть такое понятие, как музыкальный или инструментальный театр. Это театр, где действующие представители не только актеры, но и музыкальные инструменты. Они персонажи театра. Они разговаривают с человеком, вторят или не вторят ему.
О сотрудничестве с музыкальными коллективами
– Как часто вы сотрудничаете с другими коллективами, именно музыкальными?
– У нас нет никаких ограничений. Весь прошлый и позапрошлый сезон мы сотрудничали с двумя московскими хорами. Это государственный академический камерный хор под управлением Владимира Минина и Юрловская капелла, довольно известная. Да и потом, мы играем с оркестрами. Я играю с оркестром, как солист. 26 июня у меня концерт в Самаре. Буду играть концерт великого российского композитора Софии Губайдуллиной, который был написан для меня.
Мы играем с самыми разными солистами. У нас 30 июня будет закрытие сезона Московской консерватории. Нашего сезона, а не консерваторского. Там будут совершенно разные инструменталисты. Все это безумно интересно, да и для нас нет ничего запрещенного. То есть, все можно, что не запрещено. Мною запрещено ломать инструменты, поджигать зал и так далее.
О музыкальной культуре Африки и Индии
– А какая страна вас поразила национальной музыкальной культурой?
– Ну, какая? Все страны, где есть культура ударных, все интересны. В первую очередь, конечно, Африка, потому что там в каждой деревне свой набор барабанов, но там и особое отношение к ритмической музыке. Самая сложна этническая музыка, я бы даже сказал классическая, это индийская. Просто в Индии этническая и классическая индийская музыка – это разные вещи. Инструменты, которые используют в классической индийской музыке, они не всегда соответствуют тем, что используют в индийской деревне. Я играл с замечательным скрипачом, представителем южной индийской культуры Лакшминараянаом Субраманиамом, который экспериментировал в области синтеза различных искусств. Он сам играл на скрипке, музыкант играл на двойном индийском барабане. У него были джазовые исполнители, которых он привез из Америки и я там играл, как представитель не знаю чего. Что-то я там делал и потом даже диск был выпущен. И на этом же концерте у него играли этнические музыканты, которые играли и с ним и без него. Я видел, что это разные инструменты, разная техника, но культура одна, конечно.
Так что если я скажу Индия, то сразу же вспоминаю про индонезийский оркестр гамелан, где огромное количество ударных инструментов. Струны, скрипочка, дудка какая-то местная, наборы гонгов, ксилофонов – чего только там нет. Это тоже безумно интересно. Даже австралийские аборигены имеют какие-то ритмичные палочки. У меня тоже такие есть. Поэтому вся музыка, где используются ударные инструменты, нам интересна. Но и не только. Если я буду говорить только как ударник, то мне будет даже как-то неудобно. Я люблю всякую музыку. В своей жизни два года играл в симфоническом оркестре. Для меня симфонический оркестр – это романтическая музыка, потому что свет симфонического оркестра – это конец XIX века, начиная от Бетховена и кончая поздними романтиками. Ну, я ее недолго играл, потому что не люблю играть в симфоническом оркестре. Это не значит, что я не люблю симфонических оркестров или романтическую музыку. Нет. Я восполнял этот недостаток, слушая многое в записи.
О популярной российской музыке
– А вы слушаете популярную российскую музыку?
– Нет, я стараюсь этого не делать. Однажды я попал в больницу и со мной рядом лежал человек – шофер из МЧС. Очень милый и добрый парень. Он очень сильно хотел порадовать меня музыкой и включил российскую попсу. Вы знаете, мне даже у вас в студии будет неловко этот текст воспроизвести, хотя я его отлично запомнил. Да и я человек свободных нравов и когда дома разговариваю, то говорю на чистом русском языке и поэтому детей надо спрашивать, не сказал ли я чего лишнего. Дети мне говорят: «Ничего нового». Но даже я не могу воспроизвести то, что я там слышал в таком количестве. Но этот шафер из МЧС оказался очень деликатным человеком, хотя я ни слова не сказал, что мне это, мягко говоря, не нравится, но он все понял и больше не заставлял меня слушать эту попсу, где одинаковая музыка, одинаковые слова в лучшем случае ни о чем, а в худшем о чем-то, о чем не принято говорить в приличном обществе вслух.
– Как вы думаете, что еще случится с этой попсой? Будет ли еще какое-то развитие или это все, хуже некуда?
– Нет, хуже некуда – это тоже развитие. Загнивание – это тоже развитие. А что будет дальше с попсой – откуда мне знать? Она существовала всегда, только уровень у нее был разный. Вот Вивальди – это ведь тоже попса добаховского времени. Это был XVII век. Он писал популярную музыку того времени. Очень много попсы у Моцарта. В опере «Дон Жуан», где он обедает со своим слугой, на улице звучит его музыка, которую играет уличный музыкант. Уличные музыканты играют попсу, так что попса существует давно и будет существовать всегда. Все будет зависеть только от потребностей. Какой уровень people (если говорить попса, то и peoplе), что они хотят услышать: «Муси-пуси» или Моцарта? Это разная музыка. Джаз я не считаю попсой, не весь рок я считаю попсой, а эти песенки, которые тебя мучают в машине, это мне утомительно. Ничего не имею против, потому что каждый имеет право на свою пищу, в том числе и на духовную. Но иногда не самое лучшее складывается впечатление о духовном вкусе общества.
О применении аранжировок в исполнении
– Для вас приемлемы в исполнении аранжировки?
– Конечно. Раньше я был таким пуританином от музыки: «Нет аранжировки – нет, нет, нет. Только натуральная музыка». Сейчас я сам с удовольствием балуюсь этим. Я беру с удовольствием, к примеру, Штрауса или Шуберта и перекладываю это для ансамбля ударных инструментов. Кроме того существовал когда-то такой вокальный ансамбль «Swingle Singers», который под легкий аккомпанемент исполнял и Моцарта, и Баха. Многие говорили: «Ой, как это ужасно. Ой, да как так можно». А я считаю, что все, что талантливо, оно имеет право на жизнь. Можно воспользоваться материалом Баха, как материалом и сделать что-то новое на его основе. Ведь Бах занимался аранжировками Вивальди. Пожалуйста, у него есть переложения, так называемая транскрипция. Поймите, все имеет право на существование, но мерило тут одно – талант. У меня в этом нет никаких ограничений. То, что я вам говорил о современной российской попсе – это всего лишь вопрос вкуса, вопрос меры и вопрос качества для меня. А имеет ли оно право на существование? Конечно, имеет! Шофер, который едет, он не будет слушать Пахельбеля на органе. Он будет слушать то, что помогает ему везти машину. Если я в ресторан прихожу, естественно, что мне не нужен первый концерт Рахманинова. Другое дело, что мне не нужны дикие крики, которые иногда там слышны со сцены, и та пошлятина. А что-то, что помогло бы мне переваривать пищу, так сказать прикладная музыка. Она имеет право на существование. Все возможно, а речь идет только о талантливости.
– А музыкант сам может определить, талантлив он или нет? Или это только оценка со стороны?
– Наверное, может. Интересный вопрос. Я никогда об этом не задумывался. Но у меня есть ответ. Если музыкант получает удовольствие от того, что он делает, то значит, что он талантлив. Степень таланта – это уже другой вопрос. Музыкант не может определить степень своего таланта, но есть понятие графомания, как у писателей, когда человек получает удовольствие от того, что он пишет. Либо как у Гоголя в «Мертвых душах»: «К, л, е, ж, з, к, й, а, с, с, о, с, с о, р – читал Петрушка». Он получал удовольствие, только смысла не видели ни он, ни окружающие. Конечно, здесь есть ограничение – удовольствие это не абсолютное мерило, но все же, какое-то. Мы же субъекты. Значит все субъективно. А объективен только Господь Бог.
О музыкальных конкурсах
– Кстати, какое у вас отношение к музыкальным конкурсам? Там ведь жюри тоже субъективное получается.
– Безусловно. Я участвую в детском конкурсе «Щелкунчик» и много лет уже говорю, что я не люблю конкурсы. Тем более я против детских конкурсов, потому что у человека может развиться звездная болезнь. В отличие, кстати, от Кати Мечетиной. Мы с ней участвовали в одной передаче на телевидении, и она-то как раз считает, что это нужно. Но каждый имеет право на свое мнение. И мне кажется, что для детей это больше порочно и опасно. У ребенка может возникнуть звездная болезнь, и он начинает думать о себе, как один мальчик скрипач, которого Святослав Белза на открытии конкурса спросил:
– Конкурс «Щелкунчик» тебе дал что-нибудь?
– Да, конечно. Я получил там первое место.
– А чем-то он отличается от других конкурсов?
– Да, конечно. Я там получил первое место.
Этот человек ранен уже на всю жизнь. А вдруг он поедет на настоящий, взрослый конкурс и ничего там не получит? Тут может быть травма. Либо маленький человечек на детском конкурсе тоже ничего не получит?
Поскольку я в жюри конкурса, то вижу, как иногда дети переживают свою неудачу. Но во взрослых конкурсах я тоже участвую. Мне предстоит в Голландии осенью сидение в хорошем барабанном конкурсе. Конечно, это лотерея. Конечно, это борьба вкусов и педагогов иногда. Если кто-то из моих студентов поедет на этот конкурс, то передо мной вопрос: «Ехать ли мне в таком случае?» Потому что мне очень хочется быть объективным, а с другой стороны мне, конечно же, хочется, чтобы мой ученик получил какое-то место. Я помню, на конкурсе в Чехии мой ученик играл. Очень талантливый ученик, просто очень, но он был очень упрямым и самонадеянным. Он со мной не прошел одну пьесу. Он играл ее в два раза медленнее, и я думал, что меня хватит инсульт или не знаю, что там бывает в этих ситуациях. Так вот он с трудом получил пропуск в третий тур. То, что он талантлив, скрыть было невозможно и хорошо, что жюри было доброжелательным. Я ни слова не сказал, но мне внутри было очень дурно. Очень трудно, когда играют твои ученики. Я на детский конкурс, слава Богу, не выставляюсь. Но и это непросто, потому что это человек, которого я просто могу не разгадать и не угадать.
Сегодня в гостинице видел мальчика-флейтиста, который в прошлом году, по-моему, ничего не получил. Играл он замечательно. А на прошедшем конкурсе 2013 года я сказал вещь не очень приятную для флейтистов. Я сказал, что я не люблю флейту. Причем сказал это в прямой эфир, потому что у нас конкурс открытый. Я сказал, что я ее не люблю, что она свистит, но этот человечек (я забыл его имя), он играет так, что я забыл, что не люблю флейту, потому что он играл для меня, как для музыканта. И он, по-моему, даже получил там первое место. В любом случае, такое неугадывание очень неприятно. Играл в этом же детском конкурсе мальчик из Москвы, какой-то очень застенчивый. Не смотря на то, что многие москвичи и петербуржцы, хотя я сам москвич, считают себя пупами Земли. Он был очень застенчивый, но играл так хорошо, что я был единственный, кто его защитил. Я сказал, что он, конечно, не очень артистичный – это такая ложка дегтя в бочке меда, но я никак не ожидал, что другие его «зарежут». Мальчик не попал на другой тур. Мне было очень стыдно.
– Исполнитель должен быть темпераментным?
– Конечно, он же не машина, да и темперамент разным бывает. Бывает открытый темперамент, бывает просто огонь, а бывает окультуренный огонь, как в батареях центрального отопления – она очень горячая, но огонь-то не виден. Конечно. Что такое темперамент? Это индивидуальность. Я такой, какой я есть. У меня был мальчик, тоже «Щелкунчик», кстати, из Латвии, и я не дал ему первое место. Он был манерен, но чего-то ему не хватало. И его спросили на следующем конкурсе, когда он уже у меня учился: «А почему, вы же знаете, что Пекарский не дал вам первого места». Он говорит: «Ну, раз Пекарский нашел во мне недостатки, я приехал к нему – пусть их и исправляет». Очень точно ответил человечек. Вот он не очень темпераментен, как мне казалось. Я его как-то спросил: «Вот ты живешь сейчас в общежитии центральной музыкальной школы. Скажи, ты скучаешь по папе и по маме? Ты иногда плачешь под одеялом ночью?» Он посмотрел на меня с удивлением и сказал: «Нет, никогда!» И тут мне стало странно. Это не говорит, что у него нет темперамента, просто он у него какой-то своеобразный.
О книге «Жизнь и любовь барабанного организма»
– В одном из ваших интервью я прочитала, что вы в третий раз перерабатывали свою книгу…
– Уже в четвертый.
– «Жизнь и любовь барабанного организма» она называется. Я так понимаю, что сейчас она еще не завершена?
– Она завершена и издана. И я ее буду продавать на концерте и даже не по себестоимости, потому что я ее издал на свои деньги. Но я немного их привез, потому что не знаю, сколько народу захочет…
– А какой тираж?
– Пока что 100 экземпляров. Сколько у меня было денег, столько я и потратил. Первый тираж, он дорогой, а второй дешевле будет.
– А что в этой книге читатель может для себя открыть?
– Да все, что угодно и для профессионалов, и для непрофессионалов. Там еще есть рассказ, что я уповаю на такой архетип как хозяйка, которая помешивает в своей кастрюльки что-то, как в коммунальной квартире моего детства. Была там такая дама по имени Вера Васильевна, несостоявшаяся характерная актриса. Болезнь горла у нее была. Она стояла и напевала старинный романс, помешивая одной рукой, а другой, обслюнявив пальчики, перебирает страничку моей книги. Что она там найдет? Я не знаю, но все, что угодно. Профессионал найдет там какие-то мои профессиональные взгляды, хотя их там немного. История инструментов там изложена, как мне кажется, очень интересно и доступно. Это не книга для наукообразных профессионалов, которым важно все по классификации, чтобы ударные делились на три группы… Этого он там не найдет. Наукообразных разговоров там нет. Как мой один ученик сказал, который эту книгу читает сейчас (она вышла всего два месяца назад): «Такое впечатление, что вы книгу писали для себя». Правильно. Я ее написал, потому что мне было любопытно это сделать.
О концерте в Сургуте
– Немного про ваш сегодняшний концерт спрошу. Какие сегодня инструменты прозвучат?
– Это будет все те инструменты, о которых я говорил в самом начале. Если по названиям, то это большой барабан, малый барабан, всякие другие барабаны, гонги. Если это музыкальные инструменты, которые имеют определенную высоту звука, то это ксилофон, маримба, колокольчики и трещотки всяческие. Первое отделение я условно назвал «Классика жанра». Это будет уже классика нашего жанра. Композитор Мартынов когда-то написал в начале 70-х годов произведение, которое называется «Распорядок дня». И это уже классика нашего ансамбля. А во втором отделении прозвучат мои транскрипции. Там будут народные мелодии, которые я когда-то переложил для ансамбля ударных инструментов. Будет одно произведение Софии Губайдуллиной когда-то для меня написанное. Мы постарались сделать программу доступную, а не для элитарного зрителя, для не совсем подготовленного зрителя ко встрече с современной, продуманной ударной музыкой. Такого сегодня не будет. Мы можем играть для разной публики, но больше мы хотим быть полезными.
– А если вас пригласят участвовать уже на третий «Зеленый шум», вы согласитесь?
– Конечно!
– Я смотрю, что время нашей онлайн-конференции подходит к концу. Хочу пригласить всех зрителей сегодня на концерт ансамбля ударных инструментов Марка Пекарского в филармонию. Он состоится в 19 часов. Мы желаем вам удачи. Спасибо, что пришли к нам.